Глава 4.
Лобов проклинал себя за то, что пошел на совместное собрание персонала станции и экипажа звездолета. Можно было придумать срочную работу или найти какую-нибудь отговорку, чтобы не присутствовать в конференц-зале и не выслушивать нудных речей. Первым взял слово Командор. Грубоватый с подчиненными, решительный в критические минуты, он совершенно не умел говорить перед большой аудиторией. Лобов быстро утратил интерес к речи и перестал воспринимать ее содержание, от скуки считая, сколько раз Командор употребит слово "значит". Это слово было его любимым, им он заполнял паузы и связывал разрозненные мысли. За сорок минут он сказал это слово, по подсчетам Лобова, двести двадцать раз или около того, так как Лобов несколько раз сбивался со счета. Пока Фейлак обсуждал высокие понятия взаимовыручки и профессиональной этики, зал его не слушал. Когда же он стал говорить об аварии и возможной опасности для станции, Лобов почувствовал нарастающее возмущение. Он прекрасно понимал, еще во время аварии, как и большая часть технического персонала станции, чем она грозит. Hо почему Командор заговорил об этом сейчас, когда опасность миновала? Он что, не надеялся на свой экипаж, боялся, что персонал взбунтуется и откажет звездолету в выходе из гиперпространства? Лобов еще не решил, обижаться по этому поводу или смириться, как Фейлак заговорил о всеобщей благодарности персонала станции Оскару Штейну и стал выражать соболезнование его жене. Анна сидела так, что Лобов мог ее видеть и, естественно, посмотрел на нее. По всему было видно, что она едва сдерживает слезы. Лобов осозновал, что Командору самому не удобно. Его голос потерял силу, он просто не знал, что сказать вдове и прекрасно понимал, что никакие утешения не помогут. "Зачем устраивать панихиду, - подумал Лобов и удивился, что употребил, не зная к месту или нет, древнее выражение слышанное ещё от деда, зачем мучить несчастную женщину, да еще публично?" Часть его уважения и почтения к Командору безвозвратно была потеряна.